– Тем более.
– Сколько в городе вертолетов?
– Наши все стояли где положено. На базах тоже проверил.
Мэр вздохнул еще раз.
– Что, звонить в Бриан?
– Я думаю, Олег, звони всем, кто ближе шести часов лету. Бык не мотоцикл – погонять и бросить; его со смыслом сперли.
– А ты тогда звони Шимасу. Пусть подъезжает прямо сюда.
Они понимающе переглянулись. Объясняться и привлекать к конфузу мэров ближайших городов – удовольствие ничуть не лучше, чем извещать скульптора.
Они разошлись по разным комнатам и одновременно вытащили из карманов телефоны.
Шимас же еще не ложился.
Он стоял перед окном и смотрел на океан.
Утро приключилось совершенно незаметно, просто фиолетовые от зарниц тучи постепенно потеряли цвет, став свинцово-серыми. По каменной дорожке перед домом клокотал грязный ручей, листья на морских ивах у калитки слиплись. Облачные горы продолжали выкатываться из-за горизонта, поливая город тяжелыми плотными завесами воды. Похоже, первый июньский шторм затянется как минимум на неделю.
Спать хотелось отчаянно, несмотря на распространенное мнение о том, что процесс творчества отбивает сон, голод и прочие естественные потребности. Нет, когда что-то получается, оно так и есть. А когда не получается – все потребности на месте! Просто, чтобы попасть в спальню, надо повернуться в комнату, а там стол, лучше тебя знающий, что за ерунду ты последние сутки городишь. Просто посмотреть-то на него – стыд, а трусливо пройти мимо, к лестнице на второй этаж… Нет, постоим, брудда. Посмотрим на дождь.
Стол молча смотрел в спину белыми пятнами раскиданных набросков.
Лучшая награда за работу – новая работа. Когда Шимас зачищал первые отливки, оставаясь после работы, он и думать не думал, что дело так далеко зайдет. Красивый даровой материал. Ну, не совсем даровой, но на заводском дворе этой платины было тонн триста. Больше не помещалось. Завод штамповал на экспорт емкости для агрессивных сред. Парсонс, Какаду и Оркнея, где с благородными металлами было потуже, охотно их брали, не брезгуя и сырьем. Скромненько, но все-таки экспорт. Для начала неплохо.
Шимас наловчился лить из платины фигурки, люди их с удовольствием брали, директор завода поставил галочку в графе «самодеятельность», а затем, подумав, и в графе «развитие культуры». На этой фазе все было мило и необременительно. Захотел – помаялся с очередной лошадкой, захотел – пошел с Леной на причал, кормить чаек.
И нет, чтобы так все и оставалось.
Бык приснился Шимасу в ночь зимнего равноденствия. От него веяло спокойной, какой-то молочной, лишенной малейшей агрессивности силой. Бык медленно поводил лобастой головой, и помахивал хвостом с кисточкой. Он был белый, словно светящийся, и, хотя вокруг него не расступалась темнота, Шимас точно знал, что этот бык предполагает собой огромные зеленые луга, серые камни над серым морем и головокружительно высокое небо.
Шимас проходил три дня как пришибленный. Он быстро слепил из пластики фигурку, но при всем внешнем сходстве пластиковый бык нужного эффекта не производил.
Да вообще он был… неправильный.
Лена ворчала, на работе все валилось из рук. Бык больше не снился, но дразнил: в горбатой спине снеговой тучи, в белизне заснеженных холмов, в струях маленького водопада возле дома Лениных родителей. Шимас махнул рукой и начал его рисовать.
– Алло! Валентин Егорыч? Деникин беспокоит. Валентин Егорыч, памятник наш пропал…
Изведя прорву бумаги, Шимас убедился в том, что подозревал с самого начала. На быка надо было смотреть снизу. Ну хорошо, даже если полметра списать на подставку – минимум полтора метра в высоту. Вручную такую отливку уже не сделаешь. И еще всплыл совершенно непонятный затык – чем тщательнее Шимас прорисовывал быка, тем менее правильным тот получался. Словно ему хотелось оставаться грубым, ремесленным приближением.
– Так я и говорю, Патрик, не в службу, а в дружбу – посмотри у себя в хозяйстве. Высаженные досуха аккумуляторы-то не спрячешь. Нет, нет, я сам ничего не понимаю…
Он сидел у Лены и лениво листал нумизматические альбомы ее деда. Фотографии полуторадюймовых монет, увеличенные до размеров листа.
– Кстати, в британском альбоме попадался, – рассеянно сказала Лена, проходя с кухни в чулан, – тоже такой, похожий, как ты все рисуешь.
– Кто?
– Ну, телец такой.
Шимас торопливо засунул в шкаф китайский альбом и вытащил британский.
– Алло? Мистер Деннис еще не подошел? Передайте, пожалуйста, как только появится, что мэр Киннахи его разыскивает…
– Нету, – сказал он, привалившись к косяку, – ничего похожего.
Лена в фартуке, с руками, испачканными мукой, с разрумянившимся от духовки лицом, казалась такой красивой, что бык мигом выскочил из головы.
Она засмеялась.
– Родители говорят, что на свадьбу подарят мне семь декольтированных фартуков, и ты никогда не посмотришь на сторону. Ты так таращишься на меня, когда я готовлю…
– Это да, – развеселился Шимас, – фартук – лучший эротический костюм, который я знаю. Особенно если под него ничего не надето!
Лена кинула в него яблоком.
– Вот и носи его сам!
Он протискивался к мусорному ведру, чтобы выбросить хвостик, когда Лена спросила:
– А ты оба британских посмотрел?
– Их два, что ли?
– Да, два тома. Англия отдельно, Шотландия, Ирландия, Уэльс – отдельно.
Шимас решительно засунул яблочный хвост в рот и двинулся обратно.
Вот он, родимый. Два пенса. Обратная сторона – традиционная арфа. Про арфу эту Шимас наслушался песен еще в школе. Гм, вон еще на шиллинге не менее знаменитая ирландская беговая лошадь. Красивое животное. К сожалению, не разрешенное к ввозу.
Однако бык. Самец коровы. В принципе, совершенно безмозглая скотина. И таки вынесен на монету. Шимас тихо хмыкнул. Неужто не одному ему снилась по ночам эта зверюга? Логически рассуждая, к картинке должна прилагаться история. А к истории, возможно, и другие картинки. Шимас мысленно поставил отметку в ежедневнике – на выходных добраться до сетевой библиотеки – и захлопнул книгу. Из кухни тянуло такими запахами, которые сломили бы волю самого закоренелого холостяка. Ленины братья уже топтались на лестнице с детского этажа и нетерпеливо приплясывали.
– Как не берет трубку? То есть ни памятника, ни автора?
– Я уже послал двоих ребят к нему домой. Через двадцать минут отзвонятся.
Ну естественно. Та самая животина, за которую Кухулин положил столько же народу, сколько Иван за Василису Прекрасную. Символ благополучия, плодородия и полнейшего счастья. Родители Шимаса предпочитали более современные сказки, а в садик он почти не ходил, сначала сломал ногу, потом подцепил пневмонию на местном штамме, так до школы и проторчал дома.
Забавно… Самые глубокие вещи всегда происходят из детства. Сказку о быке Шимас слышал в лучшем случае в четыре года, а то и раньше. Бык из Куальгне, значит. Вот почему он должен быть простым. Он очень, очень древний.
Что телефон звонит, Шимас понял, как только тот замолчал. Похоже, что звонили долго. Он отскочил от окна и взбежал на второй этаж.
Милый сонный голос в трубке его почти успокоил.
– Да, Шимас, все в порядке… то есть я не знаю, ты меня разбудил… Ну, конечно, извиняю, мне все равно вставать через полчаса…
Что еще? Старая работа?.. В такую рань на заводе никого. Сторожа там держать незачем – кому нужны громадные литейные машины, а тем более груды металла во дворе? Родителям на астероиды из дома не позвонишь. Шимас пожал плечами и отправился на кухню. На сон грядущий надо хоть чаю попить.
Как ни удивительно, особых усилий проталкивание бредового проекта не вызвало. Директор завода хищно схватил эскизы и, бормоча что-то на тему «давно пора, уж он-де с такими способностями три года бы не чохался», утащил их в городскую управу. Шимасу выделили литейщика по крупным формам, обоих напрямую подчинили архитектору-градостроителю.
Через четыре месяца на открытие памятника пришло пол-Киннахи и еще куча народу приехало поглазеть из соседних городов. Ленины родители преисполнились гордости, только и пересказывая ахи соседей. Лена краснела и опускала глаза, что было чрезвычайно приятно.
Шимаса вмиг завалили заказами.
И отказаться нельзя… И соглашаться нельзя. Вертикальный разворот брианской ши-чайки вышел неплохо; прыгающая кошка для Кайлиа вроде должна получиться не хуже. Но он чувствовал разницу. Красивые, приятные глазу геральдические животные, каждое со своим смыслом; но не такие… глубокие, что ли… С одной стороны, Шимас гордился тем, что умудрился донести головокружительную, хотя и не пугающую древность быка до любого, кто смотрел на памятник; с другой стороны, он понимал, что вряд ли сможет вторично достигнуть того же уровня.
